Объяснительная или отчёт о проделанной работе

Сегодня второй «день рожденья» этого жж – они у него не каждый год, и пишу в нём почти также редко. Фактически он давно стал просто одним из каналов связи (в комментариях) с несколькими заочными друзьями по некоторым довольно специфическим вопросам, зато по-прежнему касающимся «Эпической истории “варварской Европы”: от Зигфрида до Рюрика». Только в посты, заметки (или главы, с которых когда-то и начинался этот жж, но заглох где-то на половине из них) эти обсуждения не воплощались (у меня).
Исключением, благодаря камраду ortnit, стала статья «Руги и русь в средневековых исторических источниках», не только написанная с ним в соавторстве, но и опубликованная в конце прошлого года в рецензируемом научном журнале «Истформат» №1/2019. Многое не вошло в данную статью из-за ограниченного объёма, хотя это может служить заделом для продолжения плодотворного сотрудничества.

Кольцо нибелунга: Начало (древнегерманский комикс)

(Оставлю сей пост в качестве этакого анонса до 150-летия со смерти германского идеалиста)

День взятия Бастилии впустую прошёл, как и остальные дни минувшего года в этом журнале, но нынче в память о Рихарде Вагнере, почившем ровно 135 лет назад, решил сделать пост с картинкой, в качестве пояснения к которой предлагаю отрывок из главы с истолкованием изображений на золотых рогах из Галлехуса, в свою очередь являющейся частью исследования о царском посвящении в мифах и ритуалах индоевропейцев.

Collapse )

Клавдий Птолемей. Руководство по географии II, 11 Великая Германия (острова и карты)

Окончание, начало в предыдущих постах: (берег и реки), (горы и народы), (города на севере), (города на юге).

Collapse )

Прилагаю карты с координатной сеткой с того же сайта Билла Тэйера, а также из старинных изданий (в основном из википедии), карты кликабельны.

Collapse )

Клавдий Птолемей. Руководство по географии II, 11 Великая Германия (берег и реки)

Давно пользовался частичным английским переводом некоторых глав из Руководства по географии Клавдия Птолемея на сайте Билла Тэйера, особенно описанием Великой Германии, которая в переводе на русский, к сожалению, не издавалась.
Наконец, летом переложил этот текст с английского (отчасти пользуясь параллельным латинским переводом и греческим оригиналом), собираясь использовать его в обзоре известий о ругах и готах, который всё откладываю и не знаю, когда дойдут до него руки. Но и сам перевод, наверное, кому-то будет интересен и полезен.
Таблицу с параллельным текстом на греческом и латыни, судя по всему, по изданию К. Мюллера (Париж, 1883), взял с вышеуказанного сайта, исправив в первом некоторые опечатки (периодически вместо буквы ρ встречалась π, например), но сплошь не вычитывал, ещё добавил в скобках нумерацию параграфов и разночтения по изданию К. Ф. А. Ноббе (Лейпциг, 1843).
Буду благодарен за поправки и замечания, поскольку даже с английским знаком ненамного больше, нежели с классическими языками.

Collapse )

Следующие части: (горы и народы), (города на севере), (города на юге), (острова и карты).

Династии ругов в истории и эпосе

Стал было писать очередной пространный комментарий к новому посту А. Олейниченко 247. Эпитафия Мартина Бракарского, однако решил всё же оформить его в виде поста. Итак, давний комментарий к этой эпитафии из обширного обсуждения известий о ругах [с развёрнутым дополнением].

В эпитафии Мартина Бракарского (около 558 года) Мартину Турскому (умер в 397 году) руги упомянуты среди народов, крещённых святителем:
«Огромные и многоразличные племена присоединяешь ты к благочестивому союзу Христа: аламанн, сакс, тюринг, паннонец, руг, склав, норец, сармат, датчанин, острогот, франк, бургунд, дак, алан – радуются, что под твоим водительством познали бога; дивясь на твои знамения, свев узнал, каким путем идти ему к вере».
http://krotov.info/acts/06/3/579marti.html

Здесь и руги и склавы упомянуты между паннонцами и норцами, вообще можно выделить следующие группы:
1) к северу от Альп – Аламанн, Саксонец, Торинг;
2) к востоку от Альп – Паннонец, Руг, Склав, Hapa, Сармат, Дан (Danus в одной рукописи, Datus в другой; Datia – одна из форм названия Дакии, тогда может быть Дак = Гепид, или же по моим построениям даны (танаиты) – соседи херулов, вытеснившие их (Гетика. 23) не из Ютландии, как обычно считается исходя единственно из датского автохтонизма, «хотя доказать это с помощью археологических свидетельств невозможно» (Клиндт-Йенсен О. Дания до викингов. – СПб.: Евразия, 2003. – С. 188), а из Меотиды {а то даже и вовсе часть херулов (точнее, херульского союза), ушедшая с ними на север, если допустить, что Иордан напутал с падежами в той перегруженной оборотами фразе: Dani ex ipsorum stirpe progressi Herulos (Herulum?) propriis sedibus expulerunt; подобно разночтениям в разных списках ПВЛ: «рѣша руси чюдь словѣни и кривичи и вси» и «рѣкоша русь чюдь словѣни и кривичи и вся», или «и мы сѣдимъ родъ ихъ и платяче дань козаромъ» и «мы сѣдимъ платяче дань родомъ ихъ козаромъ»}. Наряду с сообщениями Иордана и Прокопия это одно из первых упоминаний данов, которые связывали своё происхождение с Доном и Днепром (Дан и Данп в Эдде) и сближались в собственной традиции с готами (Ярмерик у Саксона Грамматика = Херманарих), лангобардами (там же, а они входили в херульский союз согласно Прокопию), гуннами (Хумбло и Лотер у Саксона = Хумли и Хлёд(р) в Эдде), гепидами (в «Беовульфе»), Дунаем (Олав у Свена Аггесона, к его собственному удивлению) и т. п. Подчеркну, что имею в виду не этнос в целом, но «правящий народ», имя которого зачастую и перенимается, наподобие той же руси у восточных славян);
3) к югу от Альп – Острогот (или к западу, так как при Мартине Бракарском, они были разбиты в Италии, но оставались в Провансе);
4) к западу от Альп – Франк, Бургундион, а также Алан; перед Аланом стоит Дак, но тут это уже корректура, в рукописях Dus или Duas (Dutch, Duits, Deutsch? ср. ещё Дуйсбург (Duisburg) в Германии, который сопоставляют с Диспаргом, столицей франков при Хлодионе по Григорию Турскому).

Характерно, что Мартин Бракарский, живший в Испании, не называет вестготов, бывших тогда арианами. Создаётся впечатление, что он перечисляет народы, входившие в состав Гуннской державы, плюс галльские франки, бургунды, аланы и «дусы» (пранемцы?). Хотя согласно «Житию святого Северина», о котором ниже, ещё в конце 5 века руги были или язычниками или арианами. Впрочем, в эпитафии собственно говорится не о проповеди Мартина Турского среди этих народов, а о чудесах связанных с его мощами, в частности, отдельно упоминает о знамении, полученном свевами, что комментаторы связывают с известным исцелением сына свевского короля. Вот и перечисляются северные племена, почитающие могилу святого в Туре.

По сообщению Иордана после битвы на Недао, в которой «можно было видеть и гота, сражающегося копьями, и гепида, безумствующего мечом, и руга, переламывающего дротики в его ране, и свава, отважно действующего дубинкой, а гунна – стрелой, и алана, строящего ряды с тяжелым, а герула – с легким оружием» (Гетика. 261), часть ругов «и многие другие племена испросили себе для поселения Биццию и Аркадиополь» (Там же. 266), возможно уйдя к тем же рубам Уалипса (а может быть именно тогда-то он и вторгся во Фракию). Другая же часть ругов участвовала в неудачном нападении на готов в 469 году в Паннонии (Гетика. 277).
Вероятно, после этого они ушли к Норику, где по словам Евгиппия «король ругов Флакцитей в самом начале своего правления попал в трудное положение, имея врагами готов из Нижней Паннонии, он был напуган их неисчислимым количеством» (Житие святого Северина. V, 1).
http://www.vostlit.info/Texts/rus16/Eugippius/frametext3.htm

[В данной же эпитафии скорее всего подразумеваются не кремсские руги, чья земля была опустошена Одоакром в 487 и 488 годах, и не италийские, разбитые заодно с остготами к 554 году, но те, кого полагаю главной частью ругов, и кто, по моему предположению, остались в Паннонии и/или неподалёку на другом берегу Дуная после смерти Валамира и отделения его братьев (Теодемира с остроготами и Видемира), что поясню ниже. Впрочем, с учётом подобных соображений, если и принимать заключение о появлении данов (впервые упоминаемых в источниках с середины VI века) на севере Европы только вместе с херулами, переселившимися туда после разгрома от лангобардов в 494 году по Прокопию (Война с готами. II (VI), 14-15), то в данной эпитафии вряд ли говорилось о них. Однако часть их также могла находиться среди оставшихся херулов, перейдя вместе с ними на другой берег Дуная согласно тому же рассказу Прокопия, а именно во главе с упомянутым Олавом, племянником Ингильда (то есть двоюродным братом Хрёрека, см. ниже), предание о котором казалось невероятным уже датчанину Свену Аггесону (Краткая история королей Дании. 4/II).
http://ulfdalir.ru/sources/42/523/3747

Вместе с тем, династию кремсских и, впоследствии, италийских ругов сопоставляю не с кем иными, как с эпическими датскими Скьёльдунгами:
Беовульф ("Пчелиный волк", т. е. Медведь) = Флаккитей (Флокк у Саксона, ср. прус. тлок – медведь, слав. длака – мохнатая шкура);
Хальфдан ("Полудан") = Фелетей Фева (Тетва, сын Беавы, в англосаксонских родословных). Его и могли относить как к ругам, так и данам;
Хродгар с братом Хальгой, друживший с геатами и враждовавший с Фродой хеадобардом (Фроди, двоюродный брат (по Саге об Инглингах) или дядя (по Саге о Хрольфе Жердинке) Хроара и Хельги) = Фридерик (с братом Хунериком по родословным И. Хеннинга), убивший своего дядю Фердеруха и бежавший от Одоакра к готам (Геата, сын Тетвы, в англосаксонских родословных). При этом Хродгар был современником Хигелака, гибель которого датируют именно началом VI века по Григорию Турскому;
Хрольф, сын Хельги (которого отличаю от более старшего Хродульфа в "Беовульфе", где не говорится о смерти Хальги) = Родульф датский и/или ругский по Иордану (которого отличаю от Родульфа эрульского по Прокопию). Хрольф враждовал с Адильсом, сыном Оттара (Охтхере с братом Онелой в "Беовульфе"), которого сопоставляю с Телой, сыном Одоакра (с братом Оноульфом);
Хрёрек, сын Ингьяльда и внук Фроди/Фроды хеадобарда (Рорик, сын Хётера (мифилогизирован вслед за Бальдером (Вальдаром), которого он убил) и внук Хотброда у Саксона) = Эрарих.

По переложению Саги о Скьёльдунгах Рэрик был соперником Валльдара, внука Вальдемара (Вальдар, сын Хроара по Саге о Форньоте) = Бальдер, убитый отцом Рорика по Саксону, с братом Бо(ем), внуком некоего короля рутенов, который по исправленной хронологии (а у Саксона параллельные династии, в частности потомки Хальфдана и Фридлейва, бывших братьями по Саге об Инглингах и родословным Саги о Форньоте, представлены как последовательные) соответствует королю рутенов Олимару (современнику Фрото и того же Флокка, названного правителем (principem), но не королём рутенов), сначала союзничавшему, а потом воевавшему с гуннами = Валамир (былинный Владимир?), которого со всей его династией тоже связываю с ругами: от "славянобойцы" Амала Венетария = "Хамаль" Хельги Хундигобойца (былинный Вольга-Волх?), который в Эдде связан с Рогхеймом и окрестностями Рюгена, до Теодориха, который мстил Одоакру за "родичей" (по Эннодию) и за "своих" (по Иоанну Антиохийскому).
По Саге о Тидреке и Саге о Хейдреке правители руциманов или Гардарики считались самыми знатными (ср. слова Иордана о большей знатности братьев Валамира по сравнению с Аттилой и слова Осантрикса, брата Вальдимара, о том же). Отмечу также, что тот же Эрарих во всех источниках зовётся готом, и только Прокопий уточняет, что он был из ругов, которые и избрали его королём, при этом готы почему-то признали это, хотя были очень недовольны. По-видимому, за ругами признавали особые права на власть в силу самого происхождения, что согласуется с пояснением Прокопия: «Эти руги являются одним из готских племен, но издревле они жили самостоятельно. Когда первоначально Теодорих объединил их с другими племенами, то они стали числиться в среде Готов и вместе с ними во всем действовали против врагов. Они никогда не вступали в браки с чужеземными женщинами и благодаря этому несмешанному потомству они сохраняли в своей среде подлинную чистоту своего рода» (Война с готами. III (VII), 2).
http://www.vostlit.info/Texts/rus/Prokop_4/text31.phtml?id=13016

К сказанию о Веленте. Духовный наставник воинов и царей ( 7 )

Экскурс о царском посвящении в приложении к сказанию о Веленте (продолжение)



Рассмотрим теперь упомянутые сказания о Теоделинде с точки зрения замены чудища, овладевающего королевой (а также жертвенного животного, посвящённого высшим силам, с которым имела связь царица в соответствующих преданиях и ритуалах), и жреца, не только исполняющего ритуал, но порой тоже символически или реально приносимого в жертву. В небольшой поэме «Морское чудище» (Das Meerwunder), записанной в Дрезденской Книге героев 1472 года (Kaspars von der Roen Heldenbuch – Mscr. Dresd. M. 201 – fol. 193r-199v), рассказывается о неназванной по имени королеве Ломбардии, которая родила сына от напавшего на неё чудовища, вышедшего из моря. В стихах известного нюренбергского мейстерзингера XVI века Ханса Сакса на тот же сюжет она именуется Теодолиндой.

Вот их краткое содержание по пересказу братьев Гримм (см.: Theodelind und das Meerwunder (№ 401) // Deutsche Sagen / Hrsg. von den Brüdern Grimm. T. 2. – Berlin: Nicolaischen Buchhandlung, 1818. – S. 47-49). Когда жена короля Агилульфа гуляла по берегу, на неё напало вышедшее из моря чудище. Проезжавший мимо дворянин прогнал его и проводил её до дома. После этого у неё в дыму и гари родился чёрный и красноглазый ребёнок. Он вырос очень злым и часто калечил других детей – кому глаз выколет, кому руку сломает (сравни подобный мотив о детстве богатырей в сказках), а когда стал взрослым, стал насиловать женщин и убивать мужчин.

Король пытался урезонить его, но сам едва спасся. Решив, что этот дьявол не может быть его ребёнком, он призвал другого своего сына на борьбу с чудовищем. Между их сторонниками завязалась большая битва, в которой многие погибли, а король с сыном были ранены, тогда королева взяла лук и стрелы и собственноручно убила рождённого ею монстра. Потом она призналась во всём мужу, был найден спасший её дворянин, который подтвердил, что так всё и произошло той весной (на это тоже стоит обратить внимание!). Они снова пошли на берег моря, королева подошла к воде, а король с сыном спрятались в кустах. Когда к ней снова вышло чудище, те бросились на него, не дав скрыться, а она собственноручно убила его мечом (стоит отметить, что при ашвамедхе именно царица разделывала тушу убитого коня).

В «Декамероне», написанном Дж. Боккаччо в середине XIV века, рассказывается о том, что к Теуделинге, жене короля Агилульфа, воспылал страстью конюх, который статью походил на короля, несмотря на низкое происхождение. Он проследил, как король, закутавшись в плащ, со светильником и посохом приходит в спальню к королеве. Раздобыв такой же плащ, светильник и посох, он сам пришёл ночью и переспал с ней, будучи принят за короля (тоже распространённый мотив в сказаниях о чудесном рождении – от Зевса, принявшего вид Амфитриона, и Утера Пендрагона, принявшего вид герцога Горлоя, до змея, принимавшего вид князя Павла, брата Петра Муромского). После этого к жене пришёл король, чему она немало удивилась. Дальнейшее уже было пересказано выше и тоже сопоставлялось с ритуальным действом.

Согласно лангобардскому историку Павлу Диакону после смерти короля Автари его жене «королеве Теоделинде, которую лангобарды очень любили, было позволено сохранить королевское достоинство; ей посоветовали выбрать себе из всех лангобардов мужа, какого она сама пожелает, лишь бы у него было достаточно сил для управления государством. И она, посоветовавшись с разумными людьми, выбрала себе в мужья, а лангобардам в короли, Агилульфа, герцога Туринского» (История лангобардов. III, 35). При этом он делает любопытную оговорку: «Свадьбу отпраздновали с большим ликованием, и Агилульф, бывший родственником короля Автари по матери, принял на себя в начале ноября королевский титул. Но на престол его возвели только в мае месяце, на всеобщем собрании лангобардов в городе Милане» (Там же).

Ранее уже говорил о том, что своём исследовании об отражении царского посвящения в мифах и ритуалах индоевропейцев сопоставляю его в частности с майскими календарными обрядами – от выбирания «короля и королевы мая» в западной Европе до «вождения коня (русалки)» у восточных славян. Можно предположить, что и приуроченная к маю интронизация Агилульфа включала соответствующие ритуалы, которые и отразились в приводимых сказаниях. Следует отметить, что хотя Павел Диакон и называет его католиком, указывая при этом, что «лангобарды тогда еще придерживались заблуждений язычества» (История лангобардов. IV, 6), но по замечанию переводчика Д. Ракова из писем св. Григория к св. Колумбану следует, что он так и не стал католиком, хотя таковой были его жена, и их сын был крещён в католической вере.

Демонизация сына морского чудища, вероятно, поздняя черта (сравни то же в наших быличках о змее, прилетающем к женщинам, и его потомстве, в сравнении с теми же южнославянскими преданиями). Однако отмечу ещё, что о сыне Агилульфа и Теуделинды у Павла Диакона сообщается следующее: «Но когда Адалоальд, после 10-ти летнего совместного правления с матерью, потерял свой разум и стал безумным, то был отстранен от власти, и был заменен лангобардами на Ариоальда» (Там же. IV, 41). А в примечаниях приводится ещё одно свидетельство:

«Фредегар (гл.49) рассказывает эту историю так: Адалоальд, по совету некого Евсевия, намазал себя в бане некой мазью, и после этого не мог делать ничего, кроме того, о чем ему говорил Евсевий. И что таким образом его убедили приказать убить всех вождей и ноблей лангобардов, а после такого убийства – сдаться империи, вместе со всеми своими людьми. И что будто бы, когда он предал двенадцать человек смерти, без какой бы то ни было вины с их стороны, то остальные договорились возвести на трон Ариоальда, герцога Турина, который был женат на Гундиперге, сестре Адалоальда. И Адалоальд принял яд и умер, а Ариоальд сразу же овладел королевством».

Тут видим и убийства подданных и смерть Адоальда, что как раз и могло отразиться в легенде. Однако ещё привлекает внимание помазание в бане. Если в одном из сказаний о Теоделинде, соотнесённых с коронацией Агилульфа, приход к ней конюха (которому в другом однотипном сказании соответствует чудище) под видом мужа-короля напоминает такой же мотив в частности в «Повести о Петре и Февронии Муромских», где к жене князя Павла прилетал змей и принимал облик её мужа, то описанное в «Хронике Фредегара» магическое действо над наследником Агилульфа можно сравнить с помазанием в бане князя Петра, преемника Павла.

Кстати, впоследствии тот тоже был вынужден оставить престол. Впрочем, в 20 главе для этого мотива, точнее, для последующей распри предлагалась параллель ещё из греческой мифологии (в сочетании с другими моментами), но и рассказ франкского летописца скорее легендарен и, как и сказания о Теоделинде, развивает тему, почерпнутую из мифологических представлений и приуроченную к исторической ситуации. Добавлю ещё, что согласно современнику тех событий Григорию Турскому, после смерти короля лангобардов Аптахара (то есть Автари, первого мужа Теоделинды) «его преемником стал Павел» (История франков. X, 3), возможно, новый муж Теоделинды всё же принял крещение под этим именем.

Не отразилось ли в весьма своеобразной житийной повести не просто определённая мифологическая основа, преподнесённая в духовно-аллегорическом смысле, но древнее околоисторическое предание о Павле-Агилульфе, жена которого имела связь с чудищем-змеем, а также о его преемнике, свергнутом с престола? К слову, Ермолай-Еразм написал «Повесть о Петре и Февронии Муромских» почти одновременно с немецкой версией Ханса Сакса, хотя источники их, даже если принять предположение о родственном происхождении этих сказаний, скорее всего, были разными.

В связи с этим предположением можно указать, что во французской поэме начала XIII века «Ожье Датчанин» (Ogier le Danois) среди главных защитников столицы лангобардов Павии важное место (сразу после самого Ожье) занимает командующий крепости Эрно с многочисленными русскими (ст. 5035-5036). Впрочем, вместе с ними называются воители из южнофранцузских областей: вальклерские, тулузские, плезанские, монклерские, а на последнем месте – сам король лангобардов Дези(д)ерий. Но всё же отмечу, что о смешении рядов русских (ст. 5467) говорится много позже бегства лангобардов (ст. 5357), и уже после этого Ожье приходит в отчаянье (ст. 5482) и впоследствии сдаётся Карлу.

Само именование Эрно – Hernaus du Casteler, возможно, является калькой имени Ортнита Гардского (von Garte) или Ломбардского (von Lamparten), называвшегося в немецком эпосе племянником Ильяса Русского (Îljas von Riuzen). Крепость Гарда была основана при Теодорихе Великом, который вторгся в Италию вместе с тем самым Фредериком, чьих родителей – Фелетея и Гизо казнил Одоакр, название крепости больше соответствует славянским гард (у балтийских славян), град, город, нежели германским garten (сад) или garðr (двор), сравни также скандинавское прозвание Руси Гардар или Гардарики, как полагают, именно от крепостей-градов, а не множества дворов.

Ильяса Русского закономерно сопоставляют с главным русским богатырём Ильёй Муромцем или Муровцем, как он зовётся во многих былинах (а в самых ранних упоминаниях – Илия Муравленин и Елия Моровлин), что многие исследователи связывают с Моравией (находящейся рядом с Кремсом, которым в V веке владели короли ругиев). Стоит отметить, что захоронения, появившиеся в Поднепровье в IX-X веках (вместе с первыми русскими князьями в Киеве) имеют прямые аналогии на территории Великой Моравии (см.: Ширинский С. С. Археологические параллели к истории христианства на Руси и в Великой Моравии // Древняя Русь и славяне. – М.: Наука, 1978. – С. 204). Может быть, и отнесение предания о Петре и Февронии к Мурому восходит к потомкам тех итало-моравских русов, принёсших его?

К слову, в одном из вариантов былины о бое Ильи Муромца с сыном (а в данном случае с дочкой) богатырь говорит о себе: «А когда я был во той земли во Тальянскою, / Три году́ служил у ко́роля тальянского» (Илья Муромец и дочь его (№ 26) // Илья Муромец. – М., Л.: Издательство АН СССР. – С. 215). Конечно, сказители могли добавлять в повествование поздние детали, но сама служба у иноземного государя уже для Московского царства была архаичным пережитком. А в «Саге о Тидреке из Берна», записанной в XIII веке, упоминается не только дочь ярла Илиаса, брата русского конунга Вальдимара, но и их племянник Хертнид (младший), которого Л. Прозоров весьма удачно сопоставил по ряду деталей не только с тем же немецким Ортнитом, но и былинным Ермаком, выступающим в разных вариантах племянником Ильи Муромца или князя Владимира (Прозоров Л. Р. Времена русских богатырей. – С. 208-211).

От себя добавлю, что в образе Ортнита в одноимённой поэме, дошедшей до нас, по моему мнению, слились черты двух одноимённых прототипов – деда и внука. Один (предстающий в качестве предшественника Вольфдитриха, предка Дитриха Бернского), соответствует Хертниду «Старшему», конунгу русских и отцу Осантрикса, Вальдимара и Илиаса, другой (предстающий в качестве племянника Ильяса Русского) соответствует Хертниду «Младшему» (а также Хертниту Русскому, сподвижнику Дитриха Бернского в немецких поэмах). По-видимому, с этим смешением в «рассказах немецких людей» столкнулся и попытался устранить автор «Саги о Тидреке из Берна», в результате чего выделил ещё одного Хертнида Бергарского, сделав его преемником не предка Тидрека, а его самого.

Также замечу, что в былинах упоминается не только юный Ермак, но и старый Ермак или Ерма – так в некоторых вариантах зовут Бермяту Васильевича. А в некоторых вариантах французской поэмы «Ожье Датчанин» предводителя русских зовут не Эрно, а Бернальт (Bernalt). Однако все эти эпическо-исторические сопоставления косвенные не только сами по себе, но и в отношении рассматриваемого вопроса о царском посвящении.

В своей статье, посвящённой анализу сказочно-мифологических элементов в «Повести о Петре и Февронии Муромских» М. Кривошеев указывает на то, что баня считалась местом, особо связанным с потусторонними силами, представляющими умерших предков, род. С теми же силами были связаны и представления о чудесном зачатии, в частности от змея, по сути воплощавшегося в новых поколениях и покровительствующего им. Когда же правитель, через которого и осуществлялось это покровительство, не оставлял наследников (или власть передавалась не им), это связывалось с определённым ущербом (чаще всего даже смертью), который новый правитель наносил самому покровителю рода, воплощавшемуся в прежнем правителе (а порой и лично тому, как в сказках, так и в жизни).

Но помимо силового добытия и овладевания его силой, символического или реального, требовалось заключение нового договора с высшим покровителем, чтобы избегнуть его возмездия и заручиться поддержкой. В этом смысле М. Кривошеев и истолковывает посещение Петром бани для избавления от болезни, постигшей его после убийства змея, прилетавшего к жене его правящего брата, который в скором времени умирает сам без потомства не только сверхъестественного, но и собственного (Кривошеев М. В. К вопросу о жанре «Повести о Петре и Февронии» // Исследования по русской истории. Сборник статей к 65-летию профессора И. Я. Фроянова.СПб.; Ижевск: Издательство Удмуртского университета, 2001. – С. 203-204).

Так и в ирландском сказании о Фроэхе после победы того над водяным чудовищем король Айлиль приказывает: «Теперь же готовьте вы Фроэху все для купания: суп из свинины да мясо теленка, отбитое топором и теслом, а потом отведите его в купальню». При этом женщины оплакивают героя, когда же он «без следа недуга иль порчи» возвращается в крепость, то «Встали все воины при виде него и приветствовали так, будто явился он с того света». Это уже сопоставлялось с окунанием Ивана в котлы с молоком, кипятком и студёной водой в сказке П. Ершова. В датском же сказании о Хадинге, изложенном Саксоном Грамматиком, после того как тот убил в море «зверя безызвестного вида», оказавшегося богом Фрейем, неудачи стали преследовать его во всех делах, пока он не искупил свою вину жертвоприношением (Деяния данов. I, 8, 11-12).

В сказках об Иване Быковиче после победы над змеями тому приходится добывать чудесную царицу для их отца, подземного старика, и в числе испытаний он должен войти в раскалённую баню (к слову, в варианте, записанном И. Карнауховой, после того как братья укрылись у кузнецов от матери змеев, та превращается в кобылу, на которой Иван Быкович «три раз объехал кругом городу», как и принц в немецкой сказке о Фердинанде верном и Фердинанде Неверном, только после этого она не превратилась в человека, но была выиграна у него старцем на хромой лошади, который её «привесил на конеки», а Ивана послал за царицей, что как раз показывает связь жертвоприношения лошади и с одолением и с умиротворением опасных потусторонних сил). В сказке о Фёдоре Водовиче несчастье от Яги-бабы постигло его после того как он попарился, но и брат его справился с ней после бани.

Подобные представления, по всей видимости, и были выражены в соответствующих ритуалах, а также преданиях, вызванных переходом власти от Автари, умершего бездетным, к его двоюродному брату по матери Агилульфу, а впоследствии сыну того. Только в «Повести о Петре и Февронии Муромских», где не нашлось места рождению ребёнка от прилетавшего змея (по всей видимости, из-за религиозного контекста), бездетным оказался сам Павел, а его наследник, заключивший «банное перемирие» с покровителем рода, занял место основателя новой династии, став его братом, а не потомком.

Сопоставив варианты преданий о царском посвящении с участием Велента-Вёлунда, заманившего и убившего юных наследников, и с участием чудища, быка или коня, подобных индийской ашвамедхе, вернёмся к рассказу Евгиппия о мастерах по золоту, захвативших и угрожавших убить сына короля ругиев. Прежде всего, привлекает внимание его уточнение о том, что они работали «над украшением знаков королевского достоинства». Кстати, именно при Агилульфе была изготовлена так называемая Железная корона, которой впоследствии венчались все короли лангобардов, а впоследствии императоры Священной Римской империи (богато украшенная, она называлась Железной потому, что внутри неё был обруч, изготовленный из гвоздя от Распятия Христа, который Теоделинда получила от римского папы Григория Великого), кроме того, археологи нашли в Валь-ди-Ньеволе (Тоскана) позолоченную пластину от шлема с изображением коронации Агилульфа, кстати, осеняющие его ангелы держат в руках рога, что нехарактерно для христианской традиции.

Помимо этого в связи с соотнесением преданий о чудесном кузнеце и о царском посвящении привлекает внимание и другое обстоятельство описанного Евгиппием случая. Если захват и угрозу убить юного Фредерика мастерами можно сопоставить с убийством королевичей Вёлундом, то предшествующий этому захват селян на другом берегу Дуная можно сравнить с требованием покорности от населения тех земель, через которые проходил конь, отобранный для совершения ашвамедхи. Перед рассказом о зачатии Меровея от вышедшего из моря чудища в «Хронике Фредегара» тоже говорится о том, что «Хлодион послал лазутчиков в город Камбре, а когда они разузнали все, он сам последовал за ними, разбил римлян, взял города и занял [территорию] вплоть до реки Соммы» (Кн. III, гл. 9).

В самом сказании о Веленте по «Саге о Тидреке из Берна» этому может соответствовать поход конунга Нидунга, во время которого Велент на своём чудесном коне Скемминге отправился за камнем победы, потом последовало его изгнание, заточение и освобождение с убийством сыновей конунга и изнасилованием его дочери. Позже Велент женился на ней, а возможно, в изначальном предании ещё и оживил королевичей, как Булат-молодец. К слову, бросание Вёлундом трупов сыновей Нидуда под кузнечный горн и его полёт на крыльях В. Пропп сопоставлял со сказочной Жар-птицей, заменяющей в некоторых вариантах того же лесного великана (как и Булат-молодец), а также с сованием детей в печку Бабой-ягой, связывая это с их преображением в процессе инициации (см.: Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. – М.: Лабиринт, 2000. – С. 134). В «Песни о Вёлунде» конунг Нидуд посылает воинов в набег, в котором они захватывают кузнеца-златодельца (ст. 6).

Наконец, после всего случившегося король и королева ругиев привели своего сына к епископу Северину, по словам его житиеписателя, благодаря за молитвы, по которым он получил спасение. Однако даже в его изложении произошедших событий злонравная королева была вразумлена несчастьем, которое предрёк святой муж: «О раб Божий Северин, так-то воздалась Богом твоим причиненные мной несправедливости? Такое наказание ты испросил мне своими многочисленными молитвами, дабы покарать меня во плоде чрева моего?» Скорее всего, Фелетей и Гизо привели своего наследника, чтобы заручиться молитвами подвижника, почитаемого даже варварами-язычниками, в придачу к ритуальному посвящению, очевидно, осуждаемому Северином. Евгиппий же, как мне представляется, воспринял и передал эту историю в морализаторском ключе.

К сказанию о Веленте. Духовный наставник воинов и царей ( 6 )

Экскурс о царском посвящении в приложении к сказанию о Веленте (начало)



Рассказ о том, как Вёлунд-Велент, который «вправлял самоцветы / в червонное злато», заманил к себе и убил юных сыновей Нидуда-Нидунга, издавна сопоставлялся ещё с историей, приключившейся при дворе короля кремсских ругиев Фелетея Февы (475-487) и его жены Гизо и записанной в начале VI века Евгиппием в «Житии святого Северина» (гл. VIII):

«И вот однажды повелела она (королева Гизо – А. Р.) увезти к себе на другой берег Дуная нескольких человек, шедших в одну из деревень, что была расположена недалеко от Фавиан, желая, наверное, обречь их на унизительное прислужничество в рабстве. Сразу отправившись к ней, человек Божий потребовал немедленно отпустить пленных обратно. Однако королева, учинив это злодеяние, воспылала огнем женской ярости и повелела его прогнать. “Молись себе, – сказала она, – раб Божий, забившись в своей келье: нам же подобает поступать с нашими рабами так, как нам заблагорассудится”.

3. Выслушав эти слова, человек Божий ответил: “Полагаюсь во всем на Господа Иисуса Христа, ибо силой принуждается человек к исполнению того, что презрел он по своему дурному умыслу”. И скорое наказание не замедлило настигнуть посягнувшую на души похищенных. Незадолго до этого приказала она взять под крепкую стражу неких золотых дел мастеров, родом варваров, работавших над украшением знаков королевского достоинства. К этим мастерам в тот день, когда королева пренебрегла рабом Божьим, зашел, влекомый детским любопытством, юный сын упомянутого короля, по имени Фредерик. Тут же золотых дел мастера приставили к груди ребенка меч и объявили, что дали друг другу клятву: если кто-либо из стражи попытается к ним войти, то они сначала убьют принца, а затем себя, ибо не имеют уже никакой надежды, изнуренные долгим пребыванием в заточении.

4. Узнав об этом, жестокая и нечестивая королева, разорвав от горя на себе одежды, так воскликнула: “О раб Божий Северин, так-то воздалась Богом твоим причиненные мной несправедливости? Такое наказание ты испросил мне своими многочисленными молитвами, дабы покарать меня во плоде чрева моего?” И в столь великом горе пребывала она, и с такими жалобными стенаниями металась, признавая себя проклятой за грех злодеяния, что, стремясь пробудить в рабе Божьем жалость, приказала немедленно переправить на конях обратно тех римлян, которые в тот день были захвачены ею и из-за которых она отвергла просящего. Золотых же дел мастеров, вскоре принявших от нее клятву и отпустивших ребенка, королева также выпустила из заточения.

5. Узнав об этом, почтеннейший раб Христов вознес Создателю многочисленные хвалы, ибо иногда Он для того молитвы взывающих к Нему оставляет без внимания, чтобы умножением веры, надежды и любви, когда довольствуются малым, бóльшим воздать. Ибо так устроил Всемогущий Спаситель, что попала жестокая женщина в рабство к дитяти своему и порабощенные вынудили ее вернуть им свободу.

6. После такого, по воле Божьей, замечательного исхода дела королева с мужем немедленно поспешила к рабу Божьему показать сына, который, как она признала, был спасен от неминуемой смерти молитвами Северина. И пообещала Гизо никогда больше не противиться повелениям святейшего мужа» (цит. по: Житие святого Северина / Пер. с лат., вступ. ст., коммент. А. И. Донченко. – СПб.: Алетейя, 1998).

Едва ли именно эта история послужила основанием для сказания о Вёлунде в целом. Помимо параллелей с древнегреческим мифом о Дедале, убившем и спрятавшим тело своего ученика, а позже бежавшем от критского царя Миноса с помощью изготовленных из перьев крыльев (правда, именно у Миноса он и укрылся после совершённого убийства, а не наоборот), следует указать, что всего через пару десятилетий или ещё меньше после того события часть герулов переселилась в Скандинавию, принеся туда сказания о готах и гуннах, Сигурде, Атли и других, которые сохранились, но в иной самобытной форме и у немцев, наряду со сказаниями о Виланте.

«Песнь о Вёлунде» относится к древнейшим из эддических песен, кроме того, предание о Веланде-Велунде с упоминанием убийства сыновей Нидхада известно и в поэмах англо-саксов, переселившихся в Британию с середины V до середины VI веков, не говоря уже о параллелях в других традициях – от валлийского Влианта до русских Булата-молодца и Михайла Потыка (Потока). Впрочем, по всей видимости, древние предания могли не только сопоставляться с позднейшими событиями, но и дополняться и изменяться под их влиянием. Однако с учётом того, что рассказ об убийстве двух королевичей в схожей форме известен и у скандинавов, и у англо-саксов (а в иной форме и в мифе о Дедале, и в сказке о Булате-молодце, и в повести о Придери, приёмном сыне Влианта), скорее всего, он входил в состав древнейшего предания и даже являлся одним из ключевых мифологических элементов.

Можно даже предположить, что у христианского писателя имеет место специфическое отражение ритуального посвящения королевского наследника. Подобные случаи разбирались в 32 главе, где рассказ Приска и его изложение у Иордана о том, как благодаря раненому быку или корове Аттила обрёл меч бога войны (почитавшийся по свидетельствам Геродота, Аммиана Марцеллина и Иордана у скифов, алан и готов), сопоставлялся со схожими осетинскими преданиями, а также азербайджанскими и арабскими, но имеющими иранскую основу (за указание на них благодарю П. Григорьева), а также в 9 главе, где фантастический рассказ автора так называемой «Хроники Фредегара» о том, как вышедший из моря «зверь Нептуна, похожий на квинотавра» овладел женой франкского короля Хлодиона, сопоставлялся с символическим соитием царицы с конём, приносимым в жертву при проведении индийского ритуала ашвамедха, а также с греческим мифом о Пасифае, жене критского царя Миноса, воспылавшей страстью к чудесному быку, которого вывел из моря Посейдон.

Кстати, в связи с сопоставлением сказания о Веленте не только со жреческим посвящением (собственно Велента), но и царским (его сына Видги, с которым было связано ещё и воинское или полководческое посвящение), следует отметить, что сам Велент считался сыном великана с примечательным именем Вади (нем. Вате, сравни готс. wato – «вода»), который был сыном морской девы. Соотнесённые же с ним (точнее, с его высшим покровителем) славянский Велес-Волос и балтский Виелона-Велс, а также Велняс-Велнс, были связаны со скотом, и вместе с тем, перенявший многие черты Велеса-Волоса в народных поверьях Никола Угодник (играющий важную роль в некоторых вариантах былины о Михайле Потыке) является покровителем моряков.

Вероятно, это имеет прямое отношение к отождествлению загробного мира с водным. И можно сопоставить морского зверя (быка, коня), овладевшего царицей, с Вилантом-Вёлундом, связанным с потусторонними силами («властитель альвов»), выводящим чудесного коня из горы (или могилы в аналогичных сказаниях) и насильно берущим королевскую дочь. В ряде сказок сам волшебный конь, иногда трёхногий, хромой, или хотя бы паршивый, невзрачный («Ростом только в три вершка, / На спине с двумя горбами»), однако носящийся по воздуху не хуже обезноженного Велента, выступает в качестве помощника и советника героя, будущего царя.

В немецкой сказке «Фердинанд Верный и Фердинанд Неверный» (№ 126 в собрании братьев Гримм), близкой к нашим сказкам о коньке-горбунке (тип № 531 по классификации сказочных сюжетов Аарне-Томпсона), герой выводит волшебного сивого коня (Schimmel, сравни Scheminc в немецких поэмах) из лесного замка, ключ от которого получил от нищего странника, встреченного его отцом и согласившегося стать его крёстным, по-видимому, замок, в котором ничего кроме коня не было, заменил гору. А в конце сивый конь обернулся королевичем. В датской сказке «Конёк-колченог» королевича превращает в хромого шелудивого конька одноглазый горбатый старик. Похоже, что в соответствующих ритуалах конь мог кого-то заменять, или кто-то мог заменять коня, или же и то и другое.

В бретонской сказке «Нун-Доаре» (или «Мальчик, который не знал», сравни во многих вариантах русской сказки о коньке-горбунке героя зовут Незнайкой) приёмный сын маркиза Куат-Скирью (кельт. coad – «лес», так же как в Gwent Is Coed (Гвент за лесом), которым владел Влиант), которого тот нашёл в придорожной канаве (в воде?), приобрёл худую кобылу на горе Святого Николая (!) у какого-то корнуэльца, и в конце она обернулась принцессой, дочерью короля Татарии, на которой он женился. В другом бретонском варианте сказки на этот сюжет – «Принцесса из Тронколейна» – герой вместе с советами получает от встреченного им старика деревянную лошадку, на которой тот и исполняет задания короля. Это можно сравнить с изготовлением Дедалом чучела коровы для царицы Пасифаи, возжелавшей сойтись с чудесным быком.

Ещё в одной бретонской сказке – «Пероник» – герой бежит из замка волшебницы вместе с томившимся там конём, который давал ему советы, а потом тот просит убить его и ободрать шкуру, после чего оборачивается живым принцем, сыном турецкого короля. В сочетании друг с другом эти примеры можно сопоставить с жертвоприношением коня (кобылы) или быка (коровы) для утверждения царской власти, а также ритуальным соитием с ними жены правителя и / или его самого (например, по описанию поставления короля на севере Ирландии у Гиральда Камбрийского (XII в.), сравни также женитьбу на принцессе, побывавшей лошадью в сказке «Нун-Доаре»).

Судя по всему, в одном случае (составной части ритуала) жертвенное животное замещало нового (обновляемого) правителя, которого в данных сказках обычно самого убивают и оживляют. В том же сообщении Гиральда Камбрийского, а также в ирландских сказаниях «Разрушение дома Да Дерга» и «Похищение стад Фроэха» говорится об окунании будущего короля в мясное варево, к слову, в сказке П. Ершова после того как «конёк хвостом махнул, / В те котлы мордой макнул, / На Ивана дважды прыснул, / Громким посвистом присвистнул» он уже больше не упоминается.

В другом случае и с другой стороны при ритуальной связи царицы с животным, посвящённым высшим силам и олицетворяющим их, его мог заменять особый человек. Это подтверждается двумя различными сказаниями о Теоделинде, бывшей женой короля лангобардов Аутари (584-590), а потом его преемника Агилульфа (590-615/616), которые можно рассматривать как два варианта предания о царском посвящении. Согласно одному из них ей овладело морское чудище (подобно тому, как это рассказывалось в «Хронике Фредегара» о жене короля франков Хлодиона), а согласно другому с ней переспал конюх (!), походивший на короля.

Однако прежде чем перейти к этим сказаниям, обращу внимание ещё на мотив неверного опекуна, слуги или спутника, который выдаёт себя за героя (будущего правителя), имеющийся и в сказках о чудесном коне, например, немецкой «Фердинанд Верный и Фердинанд Неверный», бретонской «Принцесса из Тронколейна», в меньшей степени в «Коньке-горбунке», где Иван сам занимает место конюха, и в сказках о волшебном помощнике, который даёт герою чудесных коней, например, сказке о Булате-молодце (той, что не о Кощее Бессмертном), итальянской сказке о Гверино в обработке Дж. Страпаролы (Приятные ночи. V, 1), а также во многих сказках о победителе змея, в которых тоже говорится о получении чудесных коней – от «Иван Сученко и Белый Полянин» (№ 139 в собрании А. Афанасьева) до сказки о трёх заколдованных псах в обработке Божены Немцовой, где вместо волшебных коней действуют псы, которые тоже оказываются заколдованными принцами и просят в конце убить их.

Наряду с теми сказками о бое со змеем, в которых злоумышленник приписывает подвиг себе и объявляется женихом спасённой принцессы, особо отмечу нашу сказку о Буре-богатыре Иване Коровьем сыне, в которой тот не только помогает Ивану-царевичу добиться руки Марьи-королевны, внучки морского деда (при этом она оборачивалась голубкой, а Буря-богатырь – соколом), но и, подменив царевича, которого она хотела убить, усмиряет её в спальне. Обычно же такому подменщику приписываются дурные намерения (как, в общем-то, и Вёлунду-Веленту), в том числе, в подстраивании тех заданий, которые и составляют царское посвящение, а в конце его зачастую казнят.

Затрудняюсь сказать, является ли это художественным осмыслением или отражением жертвоприношения ещё и самого жреца (реального или символического). С одной стороны, в других преданиях, относящихся к царскому посвящению – от подобных сказок (в частности, о том же Буре-богатыре) до обстоятельного описания ритуала ашвамедхи в Яджур-веде – этого как будто нет. С другой стороны, среди схожих по комплексу деталей сказаний о схватке будущего правителя с чудовищем в воде (или как-то связанным с водой) с последующим или одновременным пребыванием и возвращением его с того света, которые разбираю в своём исследовании о царском посвящении, выделяется в этом смысле предание об Энее, изложенное в поэме Вергилия.

Здесь в морских волнах сталкивается не сам Эней, а его спутник Мизен, и он не побеждает водяное божество или чудище (как греческий Тесей, ирландский Фроэх, датский Хадинг, и не заключает с ним договор, как индийский Викрама, русский Иван (в «Коньке-горбунке») или венецианский дож на празднике Вознесения), а погибает, и Эней, побывав в «стигийских лесах», устраивает ему торжественные похороны (Энеида. VI, 149-235). В этом можно усмотреть замещающее жертвоприношение именно человека, а не животного. К тому же, наряду с описанием ашвамедхи (жертвоприношения коня) в той же Яджур-веде приводится схожее описание пурушамедхи (жертвоприношения человека), по-видимому, в разных случаях применялось то или другое.

Как отмечают исследователи пурушамедха «имеет почти такую же структуру, как ашвамедха. В этом случае в жертву, помимо животных, приносили брахмана или кшатрия, которого покупали за цену в тысячу коров и сто коней. Он тоже целый год до жертвоприношения находился на свободе, а после убиения рядом с его трупом ложилась царица. С помощью пурушамедхи надеялись достичь всего того, чего не удавалось достичь с помощью ашвамедхи. Не вполне ясно, совершалось ли это жертвоприношение хоть когда-нибудь на самом деле. Оно описывается в целом ряде шраутасутр, но лишь в “Санкхаяне” и “Вайтане” жертву предписывается умерщвлять. В прочих литургических трактатах говорится, что в последний момент человека отпускают, а вместо него убивают животное» (Элиаде М. История веры и религиозных идей. Том 1: От каменного века до элевсинских мистерий. – М.: Критерион, 2002. – С. 203).

Стоит также отметить, что погибший Мизен был сыном бога ветра Эола, а тот, согласно римскому мифографу Гигину был сыном Нептуна, вскормленным вместе с братом коровой (Мифы. 186). Сравни Буря-богатырь Коровий сын, который не только победил многоглавых змеев близ Чёрного моря у Калинова моста, но и одолел морского деда, помогая Ивану-царевичу добиться руки Марьи-королевны. Камрад swinow поведал мне, что Г. Базлов сопоставляет сказки о бое на Калиновом мосту ещё и с индийским эпосом «Рамаяна», в котором царевич Рама, переправившись на остров Ланка по мосту, сооружённому обезьянами, победил десятиглавого Равану и вызволил свою жену Ситу, похищенную тем. Помогал же ему в этом предводитель обезьян Хануман, который был сыном бога ветра Ваю.

Также предводителя обезьян можно сопоставить с лесным великаном, обросшим шерстью (волохатым), который в ряде сказок помогает принцу, предоставляя ему волшебных коней и вооружение, а в одном из русских вариантов, упоминаемом ранее, в качестве такого помощника выступает Булат-молодец. Замечу ещё, что сказки о победе над многоглавыми змеями бывают очень похожи на сказки о лесном великане в описании получения волшебных коней, при том что в однотипных сказках эти способы варьируются. Например, в сказках «Иван Быкович» и «Булат-молодец», или ирландской «Тринадцатый сын короля Эрина» и немецкой «Железный Ханс» (упоминаемых ещё в связи с мотивом повреждения ноги). К слову, хотя Хануман не достаёт для Рамы волшебного коня, зато сам выступает в качестве скакуна для него и его брата (Рамаяна, VI, 59 и 88), да и отец Ханумана называется обладателем множества коней, а иногда быков (Топоров В. Н. Ваю // Мифы народов мира. Т. I).

В индийской традиции с Ваю сближается и даже отождествляется Вата (букв. «ветер»). Возможно, это одно из имён или ипостасей бога ветра. По мнению Т. Елизаренковой Вата олицетворял штормовой ветер (см.: Ригведа. Мандалы I-IV. / Пер. с нем. и санскр. Т. Я. Елизаренкова.М.: Наука, 1999.С. 499). А по «Саге о Тидреке из Берна» великан Вади, сын Вилькина и морской девы, был отцом Велента, а немецкий Вате (который в еврейско-немецкой поэме «Герцог Хорант» тоже назван великаном), наставник Хетеля, согласно поэме «Кудруна» владел маркой Штурмен (Stürmen), сравни нем. Sturm – «буря, шторм» (в русском языке слова «шторм» и «штурм», пришедшие соответственно из голландского и немецкого, разделились по значению).

Однако и предложенное ранее сопоставление имени Вади-Вате с основой, означающей воду, не стал бы отбрасывать совсем, если не в смысле происхождения, то в смысле сближения, как и в случае с именами Виланта, Влианта, Булата (Волота). Так, победитель многоглавых змеев, именующийся Иваном Быковичем, Коровьим сыном или Сученко, в некоторых вариантах, сохранившихся на русском севере, зовётся Вод Водович (см.: Вод Водович и Иван Водович (№ 99) // Севернорусские сказки в записях А. И. Никифорова. – М., 2008. – С. 345-351) или Фёдор (видимо, по созвучию) Водович (см.: Фёдор Водович и Иван Водович (№ 4) // Северные сказки. Сборник Н. Е. Онучкова. В 2 кн. Кн. 1. – СПб.: Тропа Троянова, 1998. – С. 71-80). Его подвиг приписывают себе водовозы или пастухи – коровий, овечий и конный, которых казнят после разоблачения. Он женится на спасённой от змея царевне, но однажды, погнавшись за золотой птичкой, переплыл через озеро и попал в избушку Яги-бабы, которая превратила его в серый камень. Его брат Иван Водович расколдовал его с помощью живой воды, полученной от ворона, чьего птенца он поймал, убив лошадь и влезши в её шкуру (!).

Отчество братья получили оттого, что родились от выпитой из колодца воды, иногда им помогает медведь. В том же сборнике имеется и сказка про Ивана Ветровича, схожая со сказкой об Ивашке-Медведке, Усыне, Горыне и Дубыне (№ 141 в собрании А. Афанасьева) и другими сказками о попадании в подземное царство, откуда Иван Ветрович выбирается на змее, детёнышей которой он укрыл, чтобы прокормить её он отрубил себе пальцы на ногах и руках, которые она потом прирастила обратно, вдобавок ко всему, он ещё справился с Кощеем Бессмертным (см.: Иван Ветрович (№ 107) // Там же. – С. 347-351), а в сборнике И. Карнауховой сказка об Иване-Ветре основана именно на сюжете о Кощее Бессмертном (см.: Иван-Ветер (№ 42) // Сказки и предания Северного края / В записях И. В. Карнауховой. – М., 2008. – С. 123-126). Все эти сюжеты уже затрагивались ранее. Порой в подобных сказках Ветер выступает помощником героя (вместе с Солнцем и Месяцем), или же противником, похищающим царевну (Вихрь).

Сам индийский Вата называется «другом воды» (Ригведа. I, 122, 3 и X, 168, 3), подателем дождя (Там же. VII, 40, 6). Стоит ещё отметить, что к той же основе, от которой происходит его имя и слово ветер, восходит и имя германского Вотана, скандинавского Одина (готс. wōþs, древневерхненем. wuot, сканд. óðr – вдохновение, неистовство, ярость). Вместе с тем, имя Вате-Вади отличается от германской формы данной основы, подобно тому как имя Виланта-Велента отличается от германской основы wal-, что подтверждает предположение о заимствовании сказаний о них в германском эпосе.

Наглядным отражением замещения жертвоприношения самого жреца в ходе царского посвящения является одно из упомянутых ранее преданий о Теоделинде, где даже подчёркивается, что конюх, проникший к ней ночью, остался безнаказанным. Король по горячим следам смог найти его среди спящих слуг по учащённому пульсу, но не покарал на месте и не приказал схватить, а лишь пометил его, срезав прядь волос. Конюх же остриг остальных слуг, и когда утром король собрал их, то не смог уличить и только сказал: «Кто это сделал, тот пусть никогда больше этого не делает. Ступайте с Богом!» (Дж. Боккаччо. Декамерон. III, 2). Чрезвычайно сдержанный король. Всё это, на мой взгляд, скорее свидетельствует о ритуальном характере произошедшего (описанного). С другой стороны, сам постриг, известный во многих культурах, является символическим (замещающим) жертвоприношением и посвящением, как и обрезание. К слову, это применялось и к лошадям, жертвоприношение которых у кочевых народов зачастую заменялось отрезанием у них кусочка уха или гривы.

Таким образом, можно заключить, что царское посвящение могло включать в себя не только символическое жертвоприношение нового правителя, замещаемого животным, но и жертвоприношение реальное или символическое жреца (приближённого). Вероятно, это связано ещё с предполагаемым избавлением от одряхлевшего правителя, указание на что можно усмотреть в различных сказаниях – от старого царя в «Коньке-горбунке» до Миноса, сварившихся в кипятке. А также с жертвоприношениями, предназначенными как раз для поддержания жизненных сил стареющего правителя, о чём говорится, например, в предании о конунге свеев Ауне, каждые десять лет приносившем в жертву Одину одного из своих сыновей (Снорри Стурлусон. Круг земной. Сага об Инглингах. XXV).

Это можно сравнить с сообщением Адама Бременского о том, что каждые девять лет шведы устраивают в Упсале всеобщее торжество, на котором приносятся в жертву люди, лошади и собаки (Деяния архиепископов Гамбургской церкви. IV, 27). В дополнение к этому отрывку написано: «Когда совсем недавно христианнейший король Швеции Анунд отказался приносить демонам установленную народом жертву, его изгнали из королевства…» (Схолия 140/136). Кстати, и на Крите согласно Гомеру «Царил в нем / Девятилетьями мудрый Минос, собеседник Зевеса» (Одиссея. XIX, 178-179, пер. В. Вересаева, в переводе В. Жуковского неверно: «Едва девяти лет достигнув, / Там уж царем был Минос, собеседник Крониона мудрый»).

Платон, ссылаясь на Гомера (Законы. I, 624 b, также Псевдо-Платон. Минос, 319 b-e), и Страбон, ссылаясь на Платона (География. XVI, 2, 38), и другие писали, что критский владыка каждые девять лет входил в пещеру, в которой говорил с Зевсом и получал от него законы (см.: Лосев А. Ф. Мифология греков и римлян. – М.: Мысль, 1996. – С. 142 и 154). И если по мифографиям Аполлодора и Гигина кровавая дань, наложенная им на афинян, была ежегодной, то у Диодора, Плутарха и Овидия говорится, что семь юношей и семь девушек должны были посылаться на растерзание Минотавру каждые девять лет (см.: Там же. С. 254-259), пока Тесей не убил чудовище и не вывел их из Лабиринта, не без помощи (совета) Дедала, бежавшего после этого к Кокалу, дочери которого и сварили в бане Миноса, преследовавшего мастера. Эти и другие примеры смены или продления правления через определённый срок приводил в своём исследовании ещё Дж. Фрейзер (Золотя ветвь: Исследование магии и религии. – М.: АСТ, 1998. – С. 291-312).

Собирая материал для отдельного исследования об элементах различных посвящений в сказках, выскажу предварительное соображение о том, что все эти жертвоприношения восходят к представлению о противоборствующих, но при этом взаимосвязанных друг с другом природных силах, представленных в кельтских преданиях в образах Гвина, сына Нудда, и Гуитира, сына Грейдаула или Арауна и Хавгана, которые каждый год бьются друг с другом, а в русских сказках – в образах Ивана-царевича и Кощея Бессмертного, которые поочерёдно убивают друг друга, что наряду с другими их приключениями сопоставляю с определёнными календарными обрядами. Сравни празднование «молодого Ярилы» за неделю до Иванова дня и «старого Ярилы» непосредственно перед ним в Пошехонье (по моему мнению, Ярила может являться эпитетом, прилагающимся к тому, кто стал обладать чудесной царевной). К слову, в Англии на Иванову ночь исполняли песни о чёрном кузнеце, поймавшем белолицую леди (см.: Леди и кузнец // Чудесный рог: Народные баллады. – М.: Московский рабочий, 1985. С. 11-12 и комментарий на с. 423).